Механика

 
Это представление подкрепляется в китайском мировоззрении убеждением, что не существует никаких абсолютно автономных сущностей, а есть только сгустки космических сил. Поэтому древнекитайские мудрецы полагали, что познанию подлежат, по сути, лишь взаимодействия между временно образованными центрами этих сгущений. Для них категория «связь» (лянь [2]) была более значима, чем категории «тело» и «индивид».
 
В связи с этим китайскую картину мира можно еще считать континуалистской, что противопоставимо дискретному видению мира, которое может проявляться в представлениях об атомах, как это было у древнегреческих атомистов и в индийской школе вайшешиков, или в представлениях о дхармах (мельчайших частицах бытия) и кшанах (мельчайших квантах времени), о которых говорили отдельные буддийские школы. Ничего подобного не было в традиционном Китае и не привилось там после знакомства китайцев во II в. с индийской философией. Пневма-ци [1], составляющая субстратную основу китайского космоса, – непрерывна и однородна. По сути, с этим положением соглашались все мыслители традиционного Китая. Имелось несколько понятий, которые, казалось бы, могли претендовать на обозначение атомов, но на проверку это оказывается не так. Например, в «Ле-цзы» («[Трактат] Учителя Ле», гл. 1 «Тянь жуй» – «Небесное предзнаменование»), говорится, что все, что находится на небе и в атмосфере, – это «скопления ци [1]», а все, что находится на поверхности Земли, – это «скопления куай». Хотя словарное значение иероглифа куай – «кусок», «глыба», его следует в данном случае связать не с представлением об атомах, а просто с коагулятами пневмы-ци [1]. В «Чжуан-цзы» (гл. 18 «Чжи лэ» – «Высшее счастье»), утверждается, что «тьма вещей происходит из зародышей-цзи [1] и в них возвращается». Однако при перечислении «происходящих из них вещей», в котором иероглиф цзи [1] заменяется на синонимичный здесь омоним цзи [23], упоминаются только относящиеся к животно-растительному миру. В связи с этим понятие цзи [23] можно рассматривать как предварение современного представления о биологических клетках или о генах, но оно никак не может быть признано означающим атомарную основу всего сущего.
 
Концепция атомизма в Греции, созданная, как известно, Левкиппом (ок. 500–440 до н.э.) и Демокритом (460–371 до н.э.), была призвана решить проблему Парменида (ок. 540–480 до н.э.), а именно связать с явлениями истинное бытие, которое в парменидовской философии мыслилось неподвижным. Наблюдая изменчивость в мире, греки полагали, что за ней должно стоять нечто неизменное. Атом (букв.: «неделимый») и есть то, что не изменяется, поскольку представляет собой монолит. Изменяться могут только сочетания атомов, которые и образуют явления. Китайцы же говорили о тотальности перемен. Поскольку все изменчиво, то все и делимо до бесконечности, а возможность бесконечного деления, т.е. деления, не упирающегося в какие-то предельные мельчайшие единицы, и есть непрерывность.
 
О таком делении есть упоминания в китайской традиции. Например, в «Ле-цзы» (гл. 5 «Тан вэнь» – «Вопросы Тана»), утверждается, что «в [каждом] большем содержится (хань [2]) меньшее, и так – без конца и предела». Таким образом, Небо и Земля (т.е. Вселенная) содержат в себе «тьму вещей» (вань у, т.е. все сущее) и сами содержатся в чем-то еще, что больше их. В системе символов «Чжоу и»/«И цзина» подобное деление дополняется принципом фрактальности, т.е. масштабного самоподобия, при котором, с одной стороны, некая отдельная вещь должна состоять из частей, подобных ей как целому, причем эти части также должны состоять из более мелких, подобных целому и дальше дробимых таким же образом частей, а с другой – сама эта вещь является одной из частей мира как целого и подобна ему структурно. Разновидностью фрактального принципа является представление о сходстве микро- и макрокосмосов, существовавшее в древности во многих цивилизациях и, в частности, в Китае. Понятие фрактальности на новом теоретическом уровне осваивается европейской наукой только в последнее время и прежде всего в применении к геометрическим структурам. Китайцы же, используя символику «И цзина», делали акцент на описании структур времени, выделяя в нем различные фрактальные ритмы.
 
Помимо фрактальности, в современном естествознании развивается еще ряд направлений, которые достаточно далеко отстоят от мировоззренческих и методологических ориентиров классической науки, являвшейся долгое время образцом, и, в то же время, сближаются с многими из отмеченных выше характеристик китайской картины мира, признаваемых теперь более адекватными действительности. Сверх того, тенденции развития современной науки позволяют предполагать, что это сближение со временем будет еще более тесным. Получается, что китайцы в своем видении мира в целом достигли таких результатов, которые европейцам еще только предстоит достичь. Возможно, и отдельные аспекты традиционной научной методологии и даже некоторые научные теории Китая после тщательного переосмысления окажутся востребованными в будущем. Однако если посмотреть на характеристики китайской картины мира с позиций логики развития научного познания, построенной на примере эволюции европейской науки, то окажется, что некоторые из них предоставляли определенные возможности для развития тех или иных направлений физики, а другие – создавали препятствия.
 
Так, организмизм, стимулирующий преобладание синтетических форм познания над аналитическими, был неблагоприятен для научных исследований, в которых цепи причин следовало возводить к индивидуальным объектам. Коррелятивизм вообще уводил исследования в другую плоскость. Процессуализм, сам по себе имеющий множество достоинств, затруднял гносеологическое выделение отдельных тел из окружающей их среды, если сравнивать его с субстанциализмом, часто прямо ведущим, как это было у древних греков, к соматизму и к пространственным метафорам физических явлений. Все это не способствовало развитию в Китае механики и оптики. Однако наличие там полевой концепции, согласно которой взаимодействие может осуществляться не механически, а за счет незримых связей через пространство, позволило китайцам достичь существенных успехов в изучении магнетизма. Теория колебаний и волн, а также представление о резонансе оказали положительное воздействие на развитие акустики.
 
Место механики в традиционной науке
 
Механика как наука о механическом движении тел, т.е. изменении с течением времени их положения в пространстве, стала определяться в Европе только в XVII в. До этого она рассматривалась как наука о построении машин. Теоретическую форму такого рода механика обрела в трудах Архимеда, который к тому же сумел математизировать некоторые ее положения. Однако вопросы механического движения рассматривались на теоретическом уровне еще Аристотелем, причем, к машинам они имели лишь косвенное отношение. Аристотеля интересовало движение как таковое, как элемент физической картины мира.
 
Китайцы издревле интересовались искусством изобретения механизмов, но определенное теоретическое осмысление механического движения произошло у них только благодаря деятельности моистов (мо-цзя) в IV–III вв. до н.э., т.е. практически синхронно с греками. Правда, моистские штудии, в отличие от механики Архимеда, были лишены всякой математики и в дальнейшем их влияние на развитие традиционной китайской науки было ничтожным.
 
С другой стороны, к этому же времени относится оформление идей, касающихся вопросов движения в контексте представлений о мировых изменениях и превращениях, которые были выражены в двух разделах «Чжоу и»/ «И цзина» – «Шо гуа чжуань» («Предание толкования триграмм») и «Си цы чжуань» («Предание присоединенных изречений»). С аристотелевской физикой эти сочинения роднит (при множестве отличий) понимание движения как разновидности изменений и превращений. Возможно, первоначально в символическом учении «Чжоу и»/ «И цзина» было сказано что-то серьезное о космологии и физике. Но между ее создателями и последующими интерпретаторами образовалась непроходимая идеологическая пропасть. И хотя ицзинистские идеи нельзя назвать близкими по духу и по задачам механике в том виде, как она сложилась в наше время, все же можно предположить, что на их основе могла быть создана особого рода физика и, в частности, механика.
 
Известно, что современная механика базируется на трех понятиях – «пространство», «время» и «материальная точка». Через призму ицзинистики эти понятия могут видеться как производные от категории «перемены», развернутой по принципам организации набора восьми триграмм (ба гуа) из символического аппарата «Книги перемен». Однако по определенным причинам у китайцев не было интереса к развитию физики, а те идеи указанных сочинений, которые явно допускают физическую интерпретацию, оказались в традиционной китайской науке в положении знакомых незнакомцев.
 
Некоторую аналогию с теорией триграмм имеет учение об у син, т.е. пяти элементах, стихиях, или, точнее, перводвижениях. В «Хун фане» («Величественный образец»), входящем в «Шу цзин» ( «Канон [исторических] писаний»), указывается, каковы эти движения: «Вода смачивает и стекает; огонь горит и поднимается; дерево сгибается и выпрямляется; металл уступает и изменяется; почва принимает посев и дает урожай». Тут можно снова найти частичное сходство с представлениями Аристотеля, который считал, что при «естественном» движении вещи устремляются к «своему месту»: огонь и воздух – поднимаются, а вода и земля – опускаются. Это учение о движениях занимало важное место в китайской традиции, но никоим образом не влияло на развитие механики.